Маляр Эрмитажа

«Костер» N5-1941

Рассказ бригадира малярной бригады Эрмитажа А. Голубева


Когда мне было лет десять-одиннадцать, я больше всего любил смотреть, как работают маляры. Мне их работа казалась занятнее всякого представления, а маляр—искусней фокусника, сильней колдуна: вот только что стена этого дощатого домишка была бесцветной, серовато-грязной, а глядишь — через час-другой стена стала ярко-желтой, или голубой, или зеленой. Точно совсем новый домик на свет появляется. Он радует глаз прохожих, веселит сердце хозяев; это его маляр так славно покрасил.
И кругом, куда ни оглянись, все раскрашено. Мне иногда казалось даже, что не только дома и крыши, по и лес, и луг, и радуга, и речка—все раскрашено каким-то веселым маляром. И мне хотелось так же вот раскрашивать города в яркие, нарядные краски. Потому-то и пошел я в маляры с самого детства, с
двенадцати лет. За долгие годы труда приобрел я мастерство и до сих пор работаю маляром с удовольствием и охотой.
Кисть моя ходила по высоким сводам дворца Урицкого, покрывала их солнечной охрой и румяным суриком; кисть моя положила семицветную раскраску па стены театра Ленинградского Совета, покрыла ясной берлинской лазурью купол огромного театра оперы и балета имени Кирова. А сейчас я работаю в самом прекрасном здании города Ленина — в бывшем Зимнем дворце.
Дворец вновь обнесен лесами. Здания за ними почти и не видно. Но зато, когда упадут эти леса, предстанет перед нами старый Зимний таким, каким его задумали строители: будет он легкий, нежный, как бы сквозной, — чудесный дворец нашей Северной Пальмиры.
А ведь чуть было не задохся Зимний. И только потому, что неправильно был покрашен.
Несколько лет назад  покрыли стены дворца ярко-оранжевой краской, а колонны его—белой. Стоял он, похожий на большой мухомор. Но беда была еще не в цвете, а Р том, что оранжевая краска-то эта была масляной.
Ведь каждый дом дышит порами своих стен так же, как. мы, люди, дышим порами кожи. А тут масляная краска накрепко закупорила поры дворцовых стен, и воздух перестал проникать сквозь них, не проветривал их, не просушивал. И в стенах,точно злокачественная болезнь, завелась кое-где сырость, стала подтачивать штукатурку, стала разъедать лепные украшения.
Скорей надо содрать эту вредную краску—пусть вольно дышит Зимний дворец. Но масляная краска—краска цепкая; очень трудно ее отодрать. Пробовали удалять ее пескоструйным аппаратом — струей песка, бьющей из шланга, — нельзя: лепные украшения не позволяют развернуться аппарату. Думали краску особым раствором смыть — призвали на помощь химиков, но и из этого ничего не вышло. Краска на Зимнем не поддается ни машине, ни растворам, ее спять можно только человеческой рукой. И вот человеческие умелые руки, вооруженные простым маленьким топориком, стучат теперь но стенам дворца, отбивают смертоносную краску.
Отчистят стены, промоют их, оштукатурят и покроют новой краской, не мешающей дыханию дворца, не масляной, а клеевой. Только вот какого цвета она будет, какого цвета дворец станет, — еще не знаем. Хотим мы вернуть дворцу его исторический цвет, то есть самый-самый первый. А какой он был, в точности не известно.
За свою двухсотлетнюю жизнь дворец десятки раз перекрашивался, десятки слоев самых разных красок лежат на его стенах. Например, перед революцией был он сплошь выкрашен (и стены, и колонны, и лепка) в один темно-красный цвет, точно его кто-то в огромный чаи с кровью окунул, и жил во дворце царь Николай II, прозванный народом Николаем Кровавым. Не на дворец было похоже жилище царя из-за мрачного своего вида, а на острог, на тюрьму. А ведь когда его выстроил великий зодчий Растрелли, был он одним из красивейших дворцов мира не только по архитектуре, но и по краскам своим, ясным и радостным.
В прежние, сияющие, растреллиевские краски мы и хотим его теперь выкрасить.
Но люди о первоначальном цвете дворца забыли — помнят только, что красивый был, — — а картинки и книги, ровесники дворца, рассказывают об этом скупо и противоречиво. На гравюрах дворец то желтый, то песчаный, то зеленоватый. Значит, знают о своем первоначальном цвете только сами дворцовые стены. Значит, эту тайну мы должны выпытывать у самих стен.
Долго, ревниво, на разных участочках стен терпеливые человеческие руки слой за слоем снимали краску. И, наконец, обнажился в одном месте самый первый слой. Но был он грязновато-серый, сперва даже не понять было — краска это или грунтовка серой известью? Архитекторы изучали этот слой, спорили о нем, думали. Оказалось — и верно, не краска, а грунтовка. Не проговорились па этот раз стены. Стали мы их дальше расспрашивать, долго опять расспрашивали, настойчиво стучали по ним, осторожно снимали слои … И вдруг, то здесь, то там, стали проступать зеленоватые и желтые островки — то были краски, не грунтовка, а краски, самые старые из всех красок на стенах! И, наверное, это и есть первые краски дворца. И, наверное, будут маляры красить дворец а светло-зеленый цвет, колонны — в белый, а лепку — в темно-песчаный.
Под щедрыми кистями наших маляров оживет и заблещет Зимний, как при самом Растрелли.
Красивая это будет работа, увлекательная.
Дома вообще интересно красить.
Тут надо не только кистью владеть, тут еще надо смелость иметь и очень твердую волю: ведь маляр иногда работает на страшной высоте в своей люльке. Внизу город шумит, внизу — каменные тротуары, по шы движутся люди, маленькие, как муравьи, а люлька — этакая большая деревянная клетка без верха — качается на канатах над улицей, над прохожими. Конечно, она всегда подвешена крепко, надежно, а все-таки, взглянешь вниз — так дух захватывает. Страшно и весело!
Но сам я фасадов не крашу.
Моя работа еще интересней: я крашу потолки, стены, двери, иногда даже мебель, кухни под заказ—занимаюсь внутренней отделкой зданий. Не из-за страха высоты при окраске фасадов, по из-за присущей каждому мастеру жажды — дойти до самой высокой ступеньки своего ремесла: внутренняя отделка зданий считается самой тонкой малярной работой. И вот работаю я в Зимнем дворце на внутренней отделке. И горячего дела, загадок разных здесь для нас, маляров, еще больше, чем для тех, кто красит дворец снаружи.
-

Сообщить куда следует